The New Times

Журнал The New Times едва ли можно считать наследником советского «Нового времени», политического еженедельника, который выходил с 1943 года в Москве и освещал внутреннее и международное положение страны. Актуальная версия выпускается с 2007 года издателем Иреной Лесневской в союзе с главным редактором Евгенией Альбац. В 2008 году жюри европейской премии «Свободная пресса Восточной Европы» отметило The New Times как одно из лучших печатных изданий в России, отличающееся «свободным сознанием и мнением». О редизайне, устройстве журнала и испанской революции рассказал Юрий Остроменцкий, автор нового макета.

17 октября 2013

Ответы

Юрий
Остроменцкий

Вопросы

Евгений Юкечев

Фотографии

Ксения Плотникова
Майя Шелковникова

женедельный труд редакции журнала The New Times умещается на 64-х полосах, преимущественно в двухколоннике, активно приправленном красными акцентами врезов, лидов и цитат. Многие материалы не располагают к беглому чтению, требуя от читателя намерения, а затем и усилия для погружения в текст. Своеобразный привет передают читателю в конце номеров Бродский, Высоцкий, Галич, Гребенщиков, Летов и другие, чьи стихи и голоса сливаются в гимн гражданского и человеческого духа. Как должен выглядеть общественно-политический журнал, каким образом выстроить развороты, какую роль отвести изображениям и, наконец, какая интонация должна быть у заголовков и текстов — вопросы, на которые дизайнер даёт ответы в своей работе.

Журнал The New Times — одно из немногих здравствующих сегодня изданий действительно либерального характера. Что вы считали важным для себя, участвуя в его разработке?

Для меня было важным то, что, когда я занимался журналом, он полностью соответствовал моему представлению о духе времени. Мы с Филиппом Дзядко, бывшим редактором «Большого Города», были приглашены обновить журнал. Я нарисовал макет, помог его запустить и с февраля не имею отношения к выпуску текущих номеров. Сейчас там за главного дизайнер Иван Степаненко.

The New Times и «Большой Город» — журналы довольно разные, так же как и их аудитории. Как быстро вы нашли и почувствовали тот визуальный язык, который нужен новому изданию? Сколько времени ушло на редизайн?

К моменту нашего с Филиппом ухода из «Большого Города» мы были близки к желанию схватиться за булыжник, а в The New Times он как раз лежал. Так что всё происходило очень органично и вовремя. На редизайн ушло, кажется, месяца два. Физические габариты издания остались прежними — работа шла внутри. Перед нами была поставлена простая задача — обновить журнал. Сделать его удобнее для читателя и для редакции и сделать так, чтобы он разговаривал сегодняшним языком. Видимо, наш уход из «Большого Города» совпал с желанием главного редактора Евгении Альбац привнести в NT как раз то, что мы с Филиппом умеем. Бонус — духовые оркестры в редакции по праздникам.

Образ журнала в сильной степени формирует его акцидентный шрифт Carmela. Напрашивается некоторая аналогия с заголовочным шрифтом журнала New Yorker (шрифт Irvin Type, автор Rea Irvin, 1925): есть общая манерность в пластических элементах и некоторых деталях. Он разработан специально для журнала?

Думаю, вы считаете возможным их сравнивать из-за того, что видите у них примерно одни и те же временные корни. Оба эти шрифта так или иначе завязаны на эстетике модерна. В моём случае на испанской графике революционных 30-х. А у неё ноги растут как раз таки из модерна.

В 2011–2012 годах меня пёрло от испанского плаката времён Гражданской войны. У меня было ощущение, что это совпaдает с тем, что носится в воздухе. Cвои мысли я начал засовывать в «Большой Город», сделал пару шрифтов, а уйдя из него, начал рисовать Кармелу. Когда я рисовал его, думал о том, что важно не сделать стилизацию революционной графики, а, обернувшись почти на сто лет назад, пропустив через себя и оглянувшись вокруг, рассказать что-то сегодняшнее, что-то, что у меня на кончиках пальцев. Нас с Филиппом позвали как команду с уже сложившейся интонацией, и мы просто продолжали говорить так, как мы умели. И то, что мы хотели рассказать в NT, стало удобно рассказывать Кармелой. Так он стал голосом The New Times. Кстати, у шрифта есть ещё два стилистических сета, которые не используются в журнале, а сам шрифт всё ещё находится в работе. А называется он так, потому что...

Himnos y Canciones de la Guerra Civil Española — España 1936–1939. Coro Popular Jabalón

С чего начинается работа над макетом? Когда появляется понимание основной интонации, наборной пары и ключевых шрифтов?

Я некоторое время чешу репу, смотрю по сторонам, на горизонт, а потом сажусь, рисую набросок макета, потом считаю сетку, и всё волшебным образом почти всегда идеально с ней совпадает. Это, разумеется, аморально. Переделки для меня — самое мучительное, неприятное, сложное и так далее. Кажется, я довольно быстро работаю, интонация появляется сама собой, так же как и в разговоре — либо у тебя получается разговаривать с человеком, либо до свидания. Поэтому William был выбран сразу и сразу идеально встал. На контрасте с Circe и Carmela, как и задумывалось.

Слова уровня «образ» и «концепция» появляются позже, при необходимости. Либо складывается легко и сразу, либо потом нужно долго что-то допиливать и доуточнять, но тогда ни «образ», ни «концепция» не помогут.

Получается, в макете работают сразу три шрифта учеников Александра Тарбеева — ваш (Carmela), William Маши Дореули в наборе и Circe Саши Корольковой «суфлёром» и в заголовках. Это совпадение?

Наверное. А хотя нет. Насколько я могу судить, сейчас всё самое свежее и при этом работоспособное исходит в основном от учеников Тарбеева. Это если смотреть на молодых, разумеется.

Есть ли в предыдущих макетах журнала интересные для вас решения? Помогла ли, скажем, подшивка прежних лет в формировании нового образа? Или «новое время, новый макет» — всё по-новому?

Я в этом смысле абсолютный бездарь. Мне всё равно, что происходило до меня. Мне важно, что происходит сейчас. Вокруг и внутри. У нас была задача вдохнуть новую жизнь в журнал The New Times, а не обнаружить историческую связь между NT и журналом «Новое время». Только, к сожалению, была необходимость засунуть логотип в круг и в левый верхний угол.

Валерий Голыженков
Валерий Голыженков

Графический дизайнер, дизайнер шрифта, педагог, партнёр студии Letterhead

На пер­вый взгля­д макет мне по­нра­вил­ся: он вы­гля­дел свежо, чище и легче по срав­не­нию с предыдущей версией журнала. Интересная, заметная акциденция благодаря шрифту Carmela. Строгое и лаконичное цветовое решение. Воздух, может быть, даже слишком много воздуха. Одним словом, я как потенциальный читатель был заинтересован. Однако, когда я стал чи­тать, а не рас­смат­ри­вать (а я несколь­ко раз про­бо­вал жур­нал имен­но чи­тать), то всё время чув­ство­вал, что ди­зай­нер сво­и­ми ре­ше­ни­я­ми меня напрягает и ме­ша­ет чи­тать. То красного цвета на полосе больше, чем хотелось бы, то курсивный William выглядит чересчур манерным, то воздухом всё разметёт. Красно-чёрные крупно-мелкие заголовки сбивают с толку. Тяжело, но интересно. Интересно, но тяжело. Получается как в той истории про запятую: «читать нельзя рассматривать».

Складывается ощущение, что стиль Engraved шрифта William не находит своего места в журнале, выступает своеобразным асистемным элементом. Полагаю, это делается для того, чтобы подчеркнуть структурное деление журнала. Насколько читателю важно замечать и понимать, в каком разделе журнала он находится?

Безусловно, читателю важно понимать, где он находится, даже если он об этом не знает. А вообще весь журнал построен на cильных контрастах. Чтобы не было гладенько. Он неудобный эстетически, он такой «как бы уродец». Он рассказывает неудобные истории. И так же, как и содержание, его внешний вид требует от читателя ответного усилия. Не в смысле удобочитаемости, разумеется, а именно в смысле эстетического комфорта.

Допустим, человек в первый раз берёт в руки журнал. Он его весь быстро пролистывает. С начала или с конца — не суть. В этот первый раз он должен легко понять, что журнал состоит из, допустим, трёх блоков: новостей, фичеров и расписаний. Читатель с первого раза должен легко понять, где что: где про «почитать», а где про «быстро пробежаться» и так далее.

Про встречу редизайна читателями я всегда отвечаю примерно одно и то же: одна половина читателей громко уходит, а другая рукоплещет. На смену первой половине приходят новые.

Есть ещё интонационная составляющая. В этом условном журнале, состоящем из новостей, фичеров и расписаний, важно понимать, почему определённая тема попала в фичеры (материалы, как правило, в середине номера, сделанные специально для конкретного выпуска: репортажи, интервью, расследования и т.п. — Прим. ред.), а не, например, в новости. Если интервью с оппозиционером N стоит не в новостях, а в фичерах, сам этот факт уже много говорит о журнале как о собеседнике. И эта история важнее вообще всего. Редакция должна дать возможность читателю максимально легко считать вес информации и её интонацию.

К сожалению, надо признать, что среднестатистический читатель есть идиот: с одной стороны, считает, что всё куплено, а с другой — не в состоянии отличить рекламный модуль от контента. Зато успешно шлёт жалобы на эту самую рекламу.

«Делай каждый номер как последний» — одна из ваших «заповедей» (В обзоре на Colta.ru — Прим. ред.). Получалось? Какие из номеров, обложек или разворотов вы могли бы отметить?

В The New Times каждый номер кажется последним в гораздо большей степени, чем это могло казаться в «Большом Городе», по понятным причинам. Обложки и развороты прилагаются.

Практика
Интервью
Имена
21788